Денис Родман (dennis_rodman) wrote,
Денис Родман
dennis_rodman

Category:

"Курсантские байки"

Продолжаю забавлять вас весёлыми курсантскими рассказами! :)

"Кадры решают всё."

Вообще, на нашем курсе училось много интересных, а порой необычных людей.

К примеру, у нас учился чеченец по имени Байрак. Так как имя его мало кто мог запомнить, его поначалу звали просто «Боря», а потом кто-то придумал ему прозвище «Ваха». Надо сказать, что ни на «Борю», ни на «Ваху» он не обижался, хоть и отличался горячим кавказским характером.

В то время многие из нас даже не знали, где это – Чечня. Поэтому, когда Ваха в 1993-м году вернулся из отпуска и рассказывал про то, что у них в посёлке у каждого дома лежит автомат Калашникова, а дети играют в войну пистолетами Макарова, мы смеялись и считали, что он, мягко говоря, преувеличивает. Также Ваха рассказал, что в отпуске он женился. Дело было так: сидели они с родственниками, кто-то и сказал – «пора тебе жениться, в соседнем селении есть невеста!» Сказано-сделано, Ваха с родственниками подъехали к дому невесты, подождали, пока она выйдет за водой, запихнули её в машину и уехали. Свадьба была, по словам Вахи, шикарная, на ней даже присутствовал вертолёт, на котором катали молодых и вели с него видеосъёмку.

Также Ваха рассказал, что его старший брат служит в личной охране Дудаева, и что брат предлагал ему бросить учёбу и остаться в Чечне, обещал выхлопотать для Вахи сразу высокое офицерское звание. Однако, родители категорически запретили ему оставаться. А через некоторое время началась война.

После окончания училища в 1995-м Вахе предложили по распределению поехать с Ставрополье, поближе к Родине. Однако, родители ему сказали: «если ты не хочешь стрелять в тех, с кем учился, ты не должен приезжать сюда». Кавказская мудрость, что тут ещё скажешь.

Из представителей других национальностей у нас также служили всегда задумчивый и молчаливый азербайджанец Жора и узбек, сержант Куаныш Садыков. То, что его зовут Куанышем, знал, наверное, один я в роте, остальные звали его просто «Коля». Возможно, поэтому при встече со мной он всегда счастливо улыбался широкой улыбкой и неизменно спрашивал: «Как дэла?» - «Хорошо!», - бодро отвечал я, а Куаныш улыбался ещё шире и говорил: «Маладэс!»

Коля-Куаныш был сверхсрочником, или, как тогда говорилось, «сверчком». Он полностью отслужил срочную службу в армии и поступил в военное училище. Поэтому, начиная с первого курса, он проживал не в казарме, а в городе, в общежитии.

По-русски говорил он плохо. Как-то перед увольнением мы построились в коридоре казармы. В канцелярии находился один сержант Садыков, а Олег Санько из второго взвода зашёл туда и не представился, как полагалось, если бы там находились офицеры. Тут же, в подражание офицерам, раздался сердитый голос Коли: «Курэсант Салупа?!» Весь строй тут же лёг от смеха.

Когда до выпуска оставался месяц-два, командир роты затеял сделать в казарме ремонт, чтобы молодые курсанты, которых предстояло набрать летом, пришли в чистое и светлое помещение. Он вызвал к себе Колю, назначил его ответственным за ремонт, выделил ему в помощь несколько человек и поставил соответствующие задачи. Коля внимательно слушал, кивая головой.

Начались трудовые будни. Коля в роте практически не появлялся, да и вся обнаглевшая перед неизбежным выпуском ремонтная бригада после завтрака сразу лезла через забор и исчезала в городе.

Прошло несколько дней. Командир понял, что с ремонтом творится что-то неладное, и решил разобраться. После обеда он построил роту на плацу, вывел перед строем Садыкова и принялся распекать того в хвост и в гриву. Коля стоял, опустив голову. Ошибочно приняв его позу за признание вины, командир воодушевился: «Что голову опустил? Стыдно?!» Сразу же после этих слов Коля неожиданно запустил руку в карман, зачерпнул семечек, закинул их в рот, и начал поплёвывать шелухой прямо перед строем, по-прежнему глядя себе под ноги. «А-а-а!» - простонал командир, осознавший всю тщетность своих попыток морального воздействия. – «Пошёл вон, чтобы глаза мои тебя не видели!!!»

Также были у нас спортсмены, например, улыбчивый деревенский парень по прозвищу «Серган». Серган был под два метра ростом, очень широк в плечах и имел кулаки размером с волейбольные мячики. Серган был очень добродушен и крайне любил играть на гитаре. Минусами его творчества было полное отсутствие музыкального слуха, и то, что он постоянно перевирал слова в песнях. Причём, стоило ему один раз спеть неправильно, как этот вариант текста тут же надёжно заносился в его память, словно высекался на камне, и изменить его в будущем путём замечаний и подсказок было совершенно невозможно.

Серган любил поигрывать гирями, а особое удовольствие ему доставляли занятия с самодельными нунчаками и грифом от штанги, который он крутил наподобие боевого шеста шаолиньских монахов. Когда Серган начинал вращать гриф вокруг себя, все спортсмены спешно эвакуировались из спорткубрика. И, надо сказать, это было очень разумно с их стороны – раньше в спорткубрике на стене висело зеркало, и как-то раз… перестало. Серган лишь улыбался и добродушно пожимал плечами.

Однако, к физическому развитию тянулись не только одарённые природой здоровяки, но и самые рядовые курсанты, например, такие, как тощий голубоглазый Игорёк Закарпатский. Твёрдо решив встать на путь физического совершенства, он лёг на скамью для жима лёжа и попросил товарищей подать ему штангу. Товарищи с готовностью вложили штангу в худенькие ручки Игорька, после чего необдуманно отпустили снаряд. Штанга, помня о законе Ньютона, тут же устремилась к центру Земли, и казарму заполнил нечеловеческий вой Игорька, который мгновенно вывихнул руку.

Да, кого-кого, а чудаков хватало. Например, был в третьем взводе один такой ценный кадр по прозвищу «Курыч». У Курыча были маленькие аккуратные ушки, испуганные вытаращенные глазёнки и всем своим обликом он сильно напоминал Пятачка из мультфильма о Винни-Пухе. Как-то заместитель командира третьего взвода, сержант Шепотько, зашёл в ротный туалет и не поверил своим глазам: на подоконнике сидел Курыч и большой ложкой торопливо кушал детскую смесь «Здоровье» прямо из пачки. «Ты чего тут делаешь?» - только и нашёлся спросить сержант. «Ничего!» - пискнул Курыч. – «Я уже всё подъел!»

Шепотько, оправившись от первоначального шока, схватил голодающего за руку, вытащил его из помещения, которое Курыч использовал по диаметрально противоположному назначению, построил взвод и совершил рейд по курычевой тумбочке. Там он обнаружил ещё две нераспечатанные упаковки детской смеси. Торжественно вручив их вместе с ложкой Курычу перед строем, сержант приказал всем остальным принять упор лёжа. Затем он принялся командовать: «Раз-два!», и взвод принялся отжиматься, пока Курыч торопливо трамбовал в себя содержимое обеих пачек. Нельзя сказать, что отжимающиеся были рады случаю укрепить своё здоровье, поэтому на фоне всеобщего тяжёлого дыхания можно было различить негромкие маты, а кто-то даже назвал едока «Курвычем».

Как потом Курыч оправдывался перед своими, даже представлять не хочу.

…Над училищем нависла тёмная ночь. Природа глубоко спит, лишь дежурный по училищу, сидя в штабе, напряжённо вслушивается в тишину: ему чудятся звуки музыки… он трясёт головой, пытаясь отогнать навязчивую иллюзию, но она не исчезает. Тогда дежурный решительно выходит в коридор и теперь уже отчётливо слышит негромкую музыку, доносящуюся со второго этажа. Но там же… боевое знамя части?! Офицер потихоньку крадётся по лестнице и видит чудную картину: у боевого замени с автоматом и с плеером «Понассаник» в руках стоит… Курыч, прикрывши глазки, притопывая ножкой в такт музыке, и блаженно улыбается!

А чего стоит тот случай, когда Курыч проклеймил свои портянки? Старший лейтенант Подсосин под угрозой жестокой физической и моральной расправы заставил весь третий взвод вывести хлоркой на всём обмундировании звание, фамилию и номер учебной группы владельца. Ребята послушно подписали шапки, шинели, гимнастёрки, сапоги, даже поясные ремни. Но дальше всех остальных пошёл Курыч - на тёмных зимних портянках он крупно вывел: «к-т Куренков 15 к/о» и развесил их сушиться на батарее. На мини-вернисаж Курыча сбежалась посмотреть вся рота!

Но, конечно, Курыч был не настолько популярен, как легендарный Лёлик. Лёлик был уникален, один на весь батальон. Он учился в соседней, четвёртой роте, и сказать, что он был чудаком, это значит не сказать ровным счётом ничего.

Впервые я познакомился с Лёликом при следующих обстоятельствах. На дворе стоял сентябрь, солнечная осенняя погодка; мы с Саней Сусленко дежурили по БЗ: то есть сидели у курсантского клуба на скамеечке и ели «Сникерсы». Настроение было распрекрасное: мы были уже на втором курсе, а значит – неимоверно круты, да и погодка опять же, пела. В это самое время к нам подошёл «душара» и присел на соседней лавочке.

То, что это был первокурсник, мы не сомневались: для удобства при распознавании батальонов было принято решение, что погоны вправе носить первый и третий курсы, а второй вместо погон пришивал себе металлические буковки «К». Вообще, эти буковки должны были пришпиливаться к одежде специальными загибающимися уголками, но их проектировал какой-то кретин, который явно не собирался их носить сам, поэтому уголки никак не хотели пришпиливаться и отламывались, и «кашки» приходилось пришивать нитками.

Так вот, это лопоухое улыбающееся чудо было при погонах, а на «бивня»-третьекурсника чувак не тянул стопроцентно. Мы, пребывая в благодушном настроении, сделали широкий жест и угостили заморыша шоколадкой. Тот, улыбаясь, поблагодарил. «Ну как, зёма, тебе в нашем училище?» - с видом ветеранов военной службы начали выпытывать мы у салаги. «Ой, мне у вас нравится», - улыбался душара. «А сам с какой роты, зёма, к кому попал?» - готовясь дать экспертную оценку его подразделению, спросили мы. «С четвёрки я», - добродушно ответил олух. Мы великодушно рассмеялись: «Понятно, с четырнадцатой!» - «Нет, с четвёрки!» - продолжал настаивать чудила. «Зёма», - терпеливо попытался объяснить Саня, - «четвёрка – это второй курс!» - «Ну так я и есть со второго курса! Перевёлся из Иркутска! Там…» - он замялся, - «…были проблемы… с физкультурой…» Мы перестали улыбаться: по сравнению с этим лопухом любой первокурсник казался бравым красноармейцем с плаката.

Так начались нелёгкие будни Лёлика в нашем училище. Подозреваю, что в Иркутске его просто обижали. Но если он рассчитывал, что это было из-за неблагоприятного Иркутского климата, а в Ачинске всё будет просто замечательно – он жестоко ошибался. В «четвёрке» над ним не издевался разве что самый ленивый. Причём не со зла, а так – забавы ради.

И что самое удивительное – «не противился он, серенький, насилию со злом». Нередко можно было наблюдать в курилке, как Лёлик с весёлой улыбкой отплясывает вприсядку, лихо заломив руку за голову, чтобы заслужить письмо из дома. Так же однажды я, случайно зайдя в четвёртую роту, был свидетелем, как местные авторитеты скуки ради вручили Лёлику две тридцатидвухкилограммовые гири и заставили бегать с ними взад-вперёд по центральному проходу. И опять же, Лёлик бегал, а лицо его буквально сияло от счастья! Это просто поражало.

Как-то я стоял зальным. И вот, мою себе посуду часов в одиннадцать вечера, и внезапно ощущаю чьё-то присутствие! Оборачиваюсь – стоит Лёлик и смотрит с таким умилением, как будто он – родная мать, а я – его любимый сынок! «Чего тебе?» - спрашиваю. А он, улыбаясь, выдаёт: «Да ты не поверишь!» - и продолжает лыбиться, склонив голову набок. Это раздражает. «Чё надо?» - спрашиваю ещё раз. - «Да и сам бы я никогда не поверил!» - немного развил мысль Лёлик и опять умолк, сверкая зубами. Я в третий раз переспрашиваю и начинаю уже злиться. Видя это, Лёлик спешит сформулировать: «Ты мне не поверишь, да и я бы никогда не поверил, а ты так точно не поверишь, но создалась такая ситуация, при которой… в общем, среди ночи мне вдруг, совершенно внезапно понадобился хлеб!» М-да. Скорее всего, ротные «авторитеты» замутили ночной ужин, а Лёлика отправили «рожать» хлеб. И, так как минут за двадцать до того, как мне явился Лёлик, я отдал «духам» пол-лотка хлеба, я сжалился и подсказал несчастному, куда ему обратиться.

А однажды произошёл просто ужасный случай. Захожу я в мойку, где стоят три ванны для мытья посуды, и – о, ужас! Тут я реально не поверил своим глазам! В одной из ванн, покрытых сантиметровым слоем грязного жира, сидит совершенно голый Лёлик!!! Заткнул чем-то дыру, набрал воды, сидит, и, бля, лыбится!!! «Ёпт, ты хули тут делаешь?!» - только и смог вымолвить я. – «А знаешь, как здорово?» - блаженно улыбнулся Лёлик.

Перед выпуском Андрюха Нижневартов приволок в роту фотоаппарат. Мы понафотографировались в казарме, вышли на улицу, запечатлелись на фоне всех училищных достопримечательностей и уже не знали, что бы ещё такого придумать. И тут – о чудо! Навстречу нам попался Лёлик! Мы бы радовались куда меньше, попадись нам Микки-Маус прямиком из Диснейленда! С криками радости мы бросились к «звезде» батальона и принялись позировать в обнимку с ним, чем несколько смутили чудака. Дело в том, что у него мало того, что было настоящее лицо клоуна – с оттопыренными ушами, картофельным носом и глупой улыбкой, так и форму он носить за все годы так и не научился. Всё на нём висело и топорщилось, а венчала всё великолепие фуражка, из которой злые люди утащили пружину, и она висела на Лёлике безвольно обмякшим картузом. «Дайте, я хоть фуражку сниму», - пытался спастись смущённый Лёлик, но мы наперебой принялись убеждать его, что в фуражке – самый шик. Как жаль, что эту плёнку наш фотограф так и не проявил, потеряв её где-то…

Как его звали, какая у него была фамилия? Я даже не уверен, знал ли я это. Но как «Лёлик» он славился на весь батальон, если только не на всё училище. Он был у нас популярнее самого Майкла Джексона! Да кем он был, тот Майкл? А Лёлик - это, сука, был Лёлик!
Tags: армия, креатив, рассказы, юмор
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 21 comments